Фонд им. В. П. Астафьева
1995 год
1996 год
1998 год
1998 год
2000 год
2008 год
2008 год
2008 год
2010 год
2010 год
2013 год
2013 год
2013 год
2013 год
         

 


На главную / Интервью / 2017 год
14.04.2017

Андрей Белозеров: «Превращаюсь в неуклюжую куклу»

Андрей Белозеров (Бондаренко) (г. Абакан) — лауреат премии Фонда Астафьева по итогам 2010 года в номинации «Проза».

Андрей, ты уже дома, лауреат, поделись первыми впечатлениями о Красноярске: как город, люди, ну и может быть премия Фонда Астафьева (хотя ее было совсем немного)?
Город нормальный. Великоват после Абакана, надо идти и идти, стоять в пробках. Некоторое ощущение мелкости возникает от этих чужих пространств, ощущение зависимости от хаоса, стечения обстоятельств. Один из самых неприятных моих снов — это когда я оказываюсь в огромном городе и мне надо домой, на вокзал, сейчас уже поезд двинется, а я никак не могу найти дорогу… Конечно, если в нем жить, вполне освоишься, это ведь не Москва, но некоторый московский привкус, ага. А вручение премии прошло, как мне и хотелось, быстро, сумбурно, никто не потребовал речей, напоказ бить челом Виктору Петровичу. Ну не умею я на публику, и рад, что так тихонько прошмыгнулось всё.

Хакасские СМИ очень хорошо осветили присуждение тебе литературной награды, практически все откликнулись (спасибо им): у тебя были уже интервьюеры? Как ты вообще относишься к вниманию к себе прессы: все эти новостишки, мелькание твоей фамилии не напрягает?
Ага, молодцы. И это мелькание приятно до определенной степени. Интервьюеры с двух ТВ-каналов, радийщики пытались до меня дозвониться, дописаться, но я отмолчался. Так уж природой устроен, видимо, не быть мне публичным человеком и не сидеть на ток-шоу, рассуждая о пользе литературы. Я просто начинаю забывать слова, превращаюсь в неуклюжую куклу, когда на меня наводят камеру. И потом, это ведь абсурдный спектакль, рассиживать в кресле с глубокомысленным видом, всерьёз отвечать на вопросы, типа, как вы стали писателем, какие ваши дальнейшие литературные планы… Писатель — это стыдно и не нужно, меня так приучила жизнь в моём милом уютном городке. Только периодически — бывая в Липках, допустим, или когда-то на сессиях в литинституте, или вот как нынче — у вас на вручении — словно попадаешь в другое измерение, где вдруг слово начинает тяжелеть, обрастать плотью, и ты сам обрисовываешься во что-то полезное, настоящее. Но… Меня устраивает такое положение вещей, гораздо опасней превратиться в избалованного фестивалями и литературными тусовками слепца, когда вокруг закрытый спасительный мирок, одни писатели, целуют друг друга в щечку при встрече, спрашивают как дела с публикациями, чокаются с редакторами. Когда начинаешь думать, что ты имеешь вес и мир именно таков. Скорей всего вот поэтому, не благодаря, а вопреки, Абакан выдал интересных авторов, как Гуркова, Леля Серебряная, Кондаурова, Леснянский, Шабанов, Чередниченко, Бутылова. Ведь не было никаких плюшек, ничего, ради чего стоило бы писать, а только жесткий естественный отбор, абсурдные человеки, периодически хватающие друг друга за руки в атмосфере никчемности и по-миссионерски несущие в дождь и ветер тлеющую искру литературы.

Как тебе твой коллега, солауреат Игорь Кузнецов? У вас было столь интенсивное общение, что у меня просто не хватало сил следить, о чем вы так плотно беседовали… Так о чем: о книгах, литературе?
Менее всего о литературе. Обо всём и сразу, хватая, что под руку попадётся, и бросая в топку разговора. Писатель, это ж не профессия — образ жизни. Плюс — ещё до очного знакомства, мы читали друг друга: мне его проза близка по духу, ему моя. Ну, что-то типа писательско-человеческого такого душевного родства получилось. Говорили о жизни, о том, как чувствуем её; радостно кивали, когда совпадали в ощущениях и жизненном опыте, типа, ага, точняк, всё верно говоришь, так и есть. Вот даже сон про поезд в чужом городе, на который опаздываешь и не можешь найти — ему он снится, а я поддакиваю, и мне, и мне ведь! Жадный такой разговор вышел, на грани исповеди, как у старых добрых друзей, давно не видевшихся.

Вообще что для тебя премия: дает она стимул к творчеству? Или может быть это какая-то завершающая или промежуточная точка в писательской работе, итог, так сказать?
Вот не знаю, как кривая вывезет. Может, эта премия — логическое завершение, здоровый кусок мрамора на могиле моей литературной деятельности. Но скорее, освобождение от бесконечного круга литературных амбиций, обид и ненужности, ты уже чуток нужен, вот, моральная компенсация выплачена, тебе уже не за что обижаться на судьбу, теперь — только ты виноват, если чего-то не сделал.

Обязательный вопрос: что для тебя Астафьев, читал ли, интересен он тебе, какие произведения Астафьева для тебя главные, если есть такие?
Астафьев стопроцентно мой писатель. Как-то по жизни — и в писанине моей и теперь в фотографии меня преследует оценка: типа, это душевно, в этом есть душа. Не чураюсь я банальностей и сентиментальных сцен, могу подзабить на композицию. Но душевность всегда во главе угла. И у Астафьева этого добра сверх всякой меры. Нравится практически всё, хоть и по разному — от мощи «Проклятых и убитых» до каких-то по-пенсионерски нравоучительных зарисовок из «Затесей». Я бы даже слушал и слушал, ну как забор он красит, что ли — получая кайф просто от его повествования.

Ты фотограф, художник, график, как это сочетается с писательством, помогает одно другому, и что было вначале: картинка или литра?
Вначале была картинка, потом слово. Ходил в художку, делал упор именно на рисование, меж тем изредка, в охотку писал что-то романтическое, полуфэнтезийное. А там уже судьба свела с Кондауровой и Чередниченко. Это они мне «испортили» жизнь. Критиковали мои писулины, подучили поступать в литинститут, а потом ещё и муштровали по экзаменационным предметам. Рисовать я бросил и попал под власть текста. Забавно, что при этом даже сны меняются. У художника они объёмные, со множеством цветовых оттенков и полутонов, с фантастическими пейзажами, звездными какими-то вихрями, иногда даже просто как слайды, которые силишься запомнить и впоследствии зарисовать. У писателя — блеклые, более реалистичные, с каким-то просто непродираемым по сложности сюжетом. И ты начинаешь досочинять этот сон, отыгрывать по очереди за всех персонажей. И опять же силишься запомнить, вытащить сюжет из сна, и кажется — вроде уже вскочил с кровати и строчишь в тетрадку гениальный текст, а фиг — на самом деле до сих пор спишь. А проснулся — одни бессвязные ошметки, картинку вынести гораздо легче, чем текст.
И вот теперь картинка вернулась ко мне в новой забаве, когда хоть и дорогие, но профессиональные цифровые фотоаппараты стали доступны простому смертному. Фотографом быть в каком-то смысле, легче и приятней. Литературная машина громоздка, медлительна, по кафкиански абсурдна — любая никому не нужная мелочь встречает здесь массу препятствий, пожирает тонны времени и душевных сил и почти никогда не бывает по достоинству оценена. Я в течении месяца пишу рассказ на три страницы, меняю концовку раз пять, советуюсь с друзьями, они мне тычут в каждую запятую, как будто это сверхважная деталь, которая изменит участь рассказа. А участь у него одна — быть не прочитанным. Даже непосредственно в редакции литературного журнала. Вот такой вот рассказ на три страницы у меня умудрились в одном журнале читать восемь месяцев. Просто читать. И если б не отказали — ещё бы год наверно стоял в очереди на публикацию. И я понимаю человека, так долго превозмогавшего тошноту, прежде чем он смог протянуть руку за моей 3-хстраничной рукописью. В лучшем случае он чувствует себя ассенизатором, разгребая эти литературные кучи и освобождая пяточек пустого пространства, чтоб хоть локти туда поставить, подпереть ладошкой голову со свисающими из ушей чужими писулинами. Но завтра литературная пустыня захлестнет своим барханом этот оазис пустоты — и всё по-новой. И, наверняка, он сам пишет и шлёт, и его рассказы также неподъёмно лежат у другого страдальца. А фотограф утром щёлкнул, вечером выложил на какой-нибудь международный фотосайт или просто в соц. сеть и через секунду уже начинает получать реакцию, свои лайки и комментарии — восхитительно, авесоме, гуд шот, греат доф. Картинка, качество исполнения, сразу на виду, сквозь неё не надо продираться, как через текст и охотников на неё, конечно, в сотни раз больше. И это ядерный кайф для автора — моментальное востребование. Да, и за твои картинки ещё неплохо платят, можно просто стать вольным художником, кормиться с заказов — литераторам такой расклад даже не мечтался…
Ну и сейчас, да, я разрываюсь на части между текстом и картинкой. Как совместить несовместимое, два художественных метода, которые самоуничтожают друг друга? Картинка заточена, чтобы быть понятной без слов. Текст заточен, чтобы всё объяснить без иллюстрации. Как сделать переключатель в голове и без потери качества служить обоим богам? А я, конечно же, хоть госпожа литература и не была со мной особо ласкова, не собираюсь её предавать, потому что работа со словом — это центровое, главное из искусств.

Нечаев Антон
Оргкомитет конкурса