Фонд им. В. П. Астафьева
1995 год
1996 год
1998 год
1998 год
2000 год
2008 год
2008 год
2008 год
2010 год
2010 год
2013 год
2013 год
2013 год
2013 год
         

 


На главную / Литературный конкурс / Претенденты / Проза
14.06.2011

БУРДИН Максим, г. Кострома

Дашенька

Дашенька доедала останки позавчерашней рыбы, отпущенной им в долг знакомой с рынка, и тайком поглядывала на мать. Та сидела напротив, двадцатишестилетняя старушка, тощая, сухая, с килограммом голодной грусти во взгляде, постукивала желтыми спичками пальцев по грязной крышке кухонного стола.
Дашенька, так и не доев последний костлявый кусочек, отшвырнула блюдце слегка в сторону, опустила голову на сцепленные крестом руки и уставилась в пол.
Мать смотрела в окно. С легкой завистью, с оттенком сожаления, она провожала взглядом серебрящиеся на солнце, дорогие кожаные сапожки. Взирая из деревянной каморки, наполовину ушедшей в землю, на отчетливую и оттого раздражающую весеннюю роскошь, снизу вверх, как смотрел бы человек на враждебный и притягательный идеал, она мечтала о чужом, ей недоступном. Мечта просеребрила мимо, оставив после себя горьковатое послевкусие и искрящееся облачко пыли.
Женщина встала. Дашенька подняла голову.
— Вымой посуду!
— У нас кончилась вода.
— Принеси!
«Принести, — подумала восьмилетняя Дашенька. — Пойду за ведерком. С ведерком — во двор. Во дворе — колодец. В колодце — водичка… читалочка… в водичке — зеркало».
Отражение о чем-то просило. Девочка смотрела во влажную глушь старого колодца и не могла понять, что же надо расплывчатому иссиня-черному блику. Звонко и отчетливо из колодца звучали запахи свежего холода и старой, прогнившей древесины. Настолько звонко, что у Дашеньки закружилась голова и она отшатнулась от колодца.
Косматое послеполуденное солнце. Оно устелило небо мелкими клочьями раскаленных добела облаков, оно оплело землю колеблющейся паутиной ручьев, ручейков, ручеищ, оно приручило природу и разлохматило желтым пейзажи. В его утомительных лучах восьмилетняя девочка набирала воду из колодца.
«Читалочка… Разобью отражение. Наберу водички. Прощай, отражение — мама, привет…».
Мать лежала на полу в позе сломанной марионетки: запрокинутая назад голова, полуоткрытый рот, разбросанные в стороны руки, точно вывернутые небрежным кукольником, мама, мама, что с тобой, мамочка?!
Доктор поднес смоченную нашатырным спиртом вату к самому носу женщины. Та встрепенулась, разомкнула сухие веки, ожила.
— Моя мама умрет? — спросила Дашенька, вытирая заплаканное лицо маленькой, жесткой ладошкой.
Доктор с медицинской брезгливостью отряхнул запачканный второпях халат и посмотрел на ребенка.
— Есть надо твоей маме больше, работать и есть.
Женщина приподнялась на локти, попыталась встать на ноги, но у нее не вышло.
— Развелось черноты, — продолжал доктор, осматривая украдкой грязную шелуху обоев на кухне, с таким видом, будто хотел украсть что-то ценное. — Сидят в своих старых конурах, прячутся под эгидой бедности, лают оттуда на весь белый свет и ждут, пока кто-то им кость бросит или конуру сожжет. Пальцем о палец не ударят, а руку протянут. Руку не протянут — ноги протянут.
— Плачь, не плачь, а врач — палач, — почему-то вырвалось у Дашеньки.
— Вон отсюда, — с тихой твердостью, сказала женщина.
Доктор усмехнулся, открыл было рот, но встретив взгляд девочки, робко туда заглядывающей, повернулся и вышел.
Мать поднялась с пола. Держась за дочкино плечо, надрывисто дышала, опиралась рукой о стену. Прошла в комнату, легла на кровать и, лихорадочно ворочаясь, точно боялась, точно делала это впервые, отдалась сладострастному импотенту Морфею.
Хотелось кушать. Дашенька сидела на полу, подле кровати в центре пыльного, солнечного параллелепипеда, падающего из полуокна, и думала о грече. О множестве распухших гречневых почек в тарелке, выдыхающих дым и лавы вкусного сока. О грече, усеявшей ветви деревьев у нее во дворе. О рое черненьких гречневых мушек, срывающихся с деревьев и летящих гурьбой к колодцу, из которого идет сладкий дым. Дашенька подбегала к колодцу и заглядывала в него. Дым рассеивался. Темный блик отражения на дне колодца уплетал ложечкой гречневую кашу. К горлу подкатывала злость, хотелось отобрать у отражения ложку и есть самой. Дашенька вспоминала о ведерке. Зачерпнуть пригоршню гречи и есть. Она оглядывалась в поиске ведра и замечала мать, стоящую на покосившемся крыльце. Бледная, больная женщина тянула к девочке руки и, казалось, вот-вот должна была упасть. «Смирная смерть», — думала Дашенька, сама не понимая о чем, и бежала на помощь матери. Но женщина ни с того, ни с сего шарахалась в сторону, оседала на пол, закрывала лицо руками и говорила Дашеньке, чтобы она убиралась прочь. Девочка не понимая этого, бегала вокруг матери, объясняя ей, что в двух шагах целый колодец с гречей. Мать отмахивалась от нее: ешь сама, ешь сама, и Дашенька просыпалась.
Вечером приходила знакомая с рынка. Лицестрадалица с печальным взглядом и масляными губами, она поднесла Дашеньке полкило давней копчености рыбы, указала пальцем на спящую мать и сказала, что это «не в долг».
— А как это «не в долг»? — спросила Дашенька.
— Как подарок, — апатично улыбнулась знакомая с рынка.
— Разбогатеем, — зачем-то сказала Дашенька, провожая знакомую до двери.
Дашенька смотрела на часы. Напряженно, потерянно. Она обнаружила, что часы тикают. Время в бешеном забеге секундной стрелки журчит и пенится на циферблате синхронно маминому дыханию. «Время — бремя», — подумала Дашенька и вспомнила, что уже почти ночь, и она хочет кушать.
Мать не подавала признаков жизни. Она плоским монументом распласталась на кровати и лишь в ритме ее раздраженного дыхания читалась болезнь.
На дне желудка все сильнее разгорался голод. Слюна, мягким свинцом стекающая куда-то вовнутрь, не давала Дашеньке покоя. Девочка с тоской смотрела на принесенную знакомой рыбу, потом смотрела на мать. «Всяко — бяка», — уверяла себя Дашенька, а рука, между тем, тянулась к заветному кусочку. «Не сметь, — думала Дашенька. — Нельзя. Мама умрет». Рыба, пахнущая соблазнительно, греховно, развалилась на блюдце, блюдце — на табурете рядом с диваном, на котором болела мать. «Ешь сама, — чудилось Дашеньке. — ешь сама, ешь сама, ешь…». «Тсс! Когда я ем, я — глух и нем! — отвечала девочка и представляла, что жует нечто очень вкусное. Удовлетворенно мурлыкал желудок, бойко причмокивал язычок, кровь благоухала в венах, когда Дашенька осознала, что рыбки больше нет.
Мать хлипко заворочалась в кровати и отпустила на прогулку глухой, короткий стон. Испуганной дрожью руки Дашенька поставила тарелку обратно на табурет и сквозь сумрак уставилась на мать. Та продолжала свой гнетуще-осторожный сон.
«Даша — пррростокваша, — со страхом думала девочка. — Обокрала мамашу, загубила мамашу… кашка, каша!»
Девочка встрепенулась и вскочила на ноги. Умиротворяющий, душистый запах гречневой каши кротким кулаком ударил в голову. Темнота наполнилась влагой сногсшибательного пара. «Из большой кастрюли!», — ликовала Дашенька.
Она схватила тарелку, потом передумала и взяла ведро. Густопахучий темный воздух, казалось, выталкивал ее на улицу. К колодцу. В голове плавало жирное отражение, ложка за ложкой уплетающее горячую гречу и рядом с ним — голодный мамин силуэт.
В ночной глухомани двора: чуть влево — по тропинке, чуть вправо — босиком по земле, из глубины которой пророс черный куб деревянного, дымящего гречневым паром, колодца.
Дашенька обрадовано облизнулась.
«Спущусь к отражению. Наберу кашки. Кашка в ведерке — мамка здорова».
Она уселась на край колодца, перекинула одну ногу, посмотрела вниз. Тогда ей показалось, что невидимое отражение на дне, откормленное и ненасытное, тихонько посмеивается.

Оргкомитет конкурса