Фонд им. В. П. Астафьева
1995 год
1996 год
1998 год
1998 год
2000 год
2008 год
2008 год
2008 год
2010 год
2010 год
2013 год
2013 год
2013 год
2013 год
         

 


На главную / Интервью / 2017 год
30.05.2017

Лев Беринский: «Из моих разговоров с Эккерманом»

Лев Беринский

Лев Самуилович Беринский — поэт, переводчик, лауреат премий Сары Горби (1993), Давида Гофштейна, Ицика Мангера (1997) и др.

Автор скандально известной поэмы INRI, в которой дана нетривиальная трактовка образа Христа (авторский перевод с идиш опубликован в журнале «День и ночь» № 7—8 2006 (2006—7) и вошел в книгу избранного «На путях вавилонских», Донецк: «Точка опоры». 2009 г.

столярная мастерская

ИЗ МОИХ РАЗГОВОРОВ С ЭККЕРМАНОМ

А.Н. Понимаю, что вопросик слегка отдает кагэбэшностью, но все-таки кто Вы по вероисповеданию?

Л.Б. Не знаю, в каком ключе отвечать, во многих странах вероисповедание — независимо от религиозности или нерелигиозности гражданина — указывается в качестве национальной принадлежности, скажем, во Франции, Швейцарии, Германии («Bürger mosaischen Glaubens»), да и в досоветской России в паспорте не было пресловутого 5-го пункта, еврей был гражданином «Моисеева завета».
Если же иметь в виду религиозную принадлежность, то я не могу себя причислить ни к одной из мне известных вер, что вовсе не определяет меня как атеиста или политеиста: полагаю, что, к примеру, гуссерлианская феноменологичность бытия в мире вполне способна удовлетворить религиозную склонность (или инстинкт) в человеке.

А.Н. Догадываюсь, что история создания «Книги INRI» сложна, расскажите немного, как эта книга создавалась: сколько лет прошло от замысла до осуществления, сколько занял сам процесс написания, писалась книга в Израиле или…? Может быть, именно Ваше проживание в этой стране повлияло на то, что эта книга родилась?

Л.Б.
1. Из всех персонажей мировой истории и культуры мне издавна самой близкой была фигура Христа. Вероятно о подобном же чувстве сродственности говорили многие творческие люди еврейского происхождения, приведу лишь несколько их признаний:
«Я — еврей, но сияющий образ Назаретянина произвел на меня покоряющее впечатление. Никто не выразил себя так божественно, как он. Действительно, существует единственное место в мире, где мы не видим тьмы. Это личность Иисуса Христа. (…) В нем Бог предстал перед нами наиболее четко». Альберт Эйнштейн, физик.
«Иисуса я с юности ощущал как своего старшего брата. То, что христианский мир воспринял и принимает его как Бога и Спасителя, всегда было для меня фактом великой важности, который я должен пытаться постичь во имя его и меня самого. Мое личное, по-братски заинтересованное отношение к нему становилось все сильнее и чище, и сегодня я смотрю на него более пристальным и чистым взглядом, чем когда-либо».Мартин Бубер, еврейский религиозный философ.
«Для меня Иисус был величайшим поэтом, чьё поэтическое учение забыто современным миром. (…) Когда я пишу родителей Иисуса, я имею в виду моих собственных родителей». Марк Шагал, живописец.
За достоверность перевода отвечаю — сам делал. А вот что и я написал было в моем эссе «И отделил Бог свет от тьмы…», опубликованном на 11 языках (кроме русского: обманул редактор, выпрашивая у меня материал) в журнале «Советская литература», в № 12 за 1989 г. и в № 1 за 1990 г. :
«…Самое же несправедливое во всем этом (о чем, кстати, мало беспокоятся еврейские богословы и культуртрегеры) — настойчивое, непрекращающееся стремление отнять у евреев Христа! Иисус Назаретянин — миф он или реаль?ный персонаж давней эпохи — сын и идеал моего народа, и появиться он мог только в »морально-экологической«среде высокой бытийной ответственности. Сегодня Он, как и другим народам, нужен нам — являя собой если не посетившего нас Мессию, то прообраз Мессии, идеал человека, богочеловека, к совер?шенству которого и тянется род человеческий, и достигнет его, если быть оптимистом, в Конце Времен, ибо в этом и состоит, надо думать, Цель Времен«.
2. »Книга создавалась» в течение, примерно, 10 дней, в середине апреля 1984-го. В подольской районной больнице, хирургическом отделении, в не то что антисанитарных — в условиях почти несовместимых с жизнью, в каковых после операции (указанной терминологически, с популярным разъяснением, уже в самом начале поэмы) в разрез при перевязках была внесена инфекция, так что выжить или дотянуть до общего заражения крови и смерти можно было — при отсутствии всяких болеутоляющих — только ежесекундно заглушая, закупоривая, забивая мозг любым сором, как заполняют опалубки. Это состояние и тема неутихающей физической боли рефреном варьируется на протяжении всего текста — от начала до конца. Указаны в тексте и другие «документальные» подробности, вплоть до фамилии-имени-отчества хирурга: «Доктор Гельвиг, Юрий вы мой Александрович, что ж так боль горяча, я — земной ещё чи в синеву, Gott sei dank, уношусь без плеча?» Украинское «чи» явно всплыло из юных, в Донбассе, лет моих, где я, на лету скувыркнувшись с гоночного велосипеда, и приобрел свою Recurrent dislocation , и жил с этой, можно сказать, инвалидностью целых 27 лет, до самых описываемых в поэме событий. А «Gott sei dank» («слава богу») — это ассоциация уже из реального тогда времени — Ю.А. был из потомственных обрусевших немцев. Вот на таком полусознательно-ассоциативном уровне и методом автоматического письма (с последующей, разумеется, редактурой), на языке, доставшемся в раннем детстве от бабушки и лишь изредка практикуемом в дни наездов к родителям; с мысленным образом INRI перед глазами, каким висит он над Землей у Сальвадора Дали на полотне «Христос святого Хуана де ла Крус»; делясь, как остатком воды в пустой фляжке, своей болью с Ним, локализуя в своем плече боль Его, так неудачно, неряшливо подвешенного; путая в полубреду Назарет с Каушанами, а его Машу со своей Светой — двух блудниц, угадавших кому не давать; имея в тумбочке взятую «полистать от скуки» «Talmudische Archäologie» Крамера, Лейпциг,1910, купленную накануне за 50 коп. в магазине старой книги (а не букинистическом) на Качалова, куда сдавали за бесценок «явную макулатуру»…
Будь у меня с собой, скажем, подшивка «Правды» — поэма была бы совсем другая, или не было б никакой, но в последнем случае я бы, наверно, умер…
А.Н. Есть ли в «Книге INRI» мотив глумления («кресте засратом» и т.д.) или это некое материализация образа Христа, нарочитое его приземление, очеловечивание, что ли? И если так, то с какой целью Вы это сделали?
Л.Б. Почему бы Вам не спросить меня, не зарубил ли я когда человека, не доводилось ли мне пустить поезд под откос, не имею ли опыта зоофилии? — (в советском учебнике судебной медицины был среди прочих — сам читал — пункт «сожительство с насекомыми»).
А.Н. Ощущаете ли Вы себя в ряду таких писателей (творцов) как Ренан, Казандзакис, Мел Гибсон, наконец (видели же фильм «Страсти Христовы»)? И если да, что нового привнесла Ваша поэма в образ Иисуса?

Л.Б. Из названных Вами читал (еще до написания поэмы) Ренана, в Казандзакиса заглянул впервые — и хватило меня минут на двадцать — месяца три назад. Здесь не место, да и желания нет, давать оценку этому автору и его Христу.
Кина не видел.
Что нового привнесла моя поэма в образ Христа не знаю, потому что писал я ее не думая о Нем, а только все время всматриваясь, как в зеркало, в картинку Дали, после наркоза много дней дрожавшую передо мной в воздухе. Я писал о себе, это, собственно говоря, очень длинное лирическое стихотворение.
И писал я его — как по ходу дела уже обнаружил — не на русском, а на идиш, допускаю, по двум интуитивным причинам:
1. по-русски к тому времени у меня было уже немало стихов с этим Персонажем — начиная с отдельных стихотворений в начале 60-х и включая нигде до сих пор не опубликованный (как и многое другое) сонетный цикл «У Озера»…

А.Н. Напечатаем?

Л.Б. Цикл был написан 30 лет назад в Москве — в другое всемирное время и на другой планете. Опубликованный теперь в п е р в ы е, он бы не мог читаться «ретроспективно», как, скажем, поэма Вознесенского «Оза», несколько десятилетий уже п р о ж и в ш а я в л и т е р а т у р е (а не как скрученный ребенок, не выпущенный на свет божий — макулатуризирующаяся рукопись).

А.Н. Вы и впрямь считаете этот цикл макулатурой?

2. в «Книге INRI» — в отличие, скажем, от цикла «В бегах. Реминисценции» (1966), действительно лирической реминисценцией на тексты Евангелия, — формально-центральным «героем» и двигателем «сюжета» выступает не богоравная во всемирном христианстве фигура, а провинциальный, можно сказать захолустный евреишко, со смешными претензиями на «образованность», абсурдно-доморощенными сентенциями и совершенно плебейской речью и хохмалэх идишского местечка. Нет, конечно же я не вижу «себя в ряду таких писателей (творцов) как…» — прежде всего оттого, что предмет их сочинений — Бог целой цивилизации двух тысяч лет, а мой-то двойник, двойничок мой любимый — бедный живой человек, Homo in vivo, и притом в пограничных для жизни условиях. И еще: если и был у меня какой подспудно-неосознанный побуждающий нарциссов импульс — то конечно уж чисто экзистенциальный, а не антихристианский (анти-буддийский, анти-чего-там еще): это был идишский текст в контексте идишской литературы (а уж мой перевод на русский был потом вынужденным, бо единственный на этом языке журнал в СССР «Советиш Геймланд» — «Советская Родина» отказался поэму печатать как «антиеврейскую» и «провокационную», была наивная надежда опубликовать это в каком-нибудь вкусившем горбачевскую свободу русском издании).

А.Н. В «Книге INRI» много современности, много сегодняшнего мирского… Как Вам кажется, христианство и мир сегодня: как они соприкасаются, живо ли вообще христианское понимание в сегодняшней действительности? А тема христианство и основные его «ветви дискуссии»: православие, католицизм и др. Что сохраняется в них собственно от учения Христа?

Л.Б. Взаимоотношения между религиями и конфессиями и состояние их меня нисколько не интересуют. В христианстве мне близок и вызывает экзистенциально-личностное чувство причастности только сам Иисус, от которого эта религия отходила все дальше и дальше, так что кроме окостенелых штампов и не свойственных Христу пафоса и интересов (государственного патриотизма, национальной приверженности, стремления к политическому и культурному влиянию, имущественному приумножению и т.п.) сегодня ничего не осталось. Ни в православии, ни в католицизме. Первосвященники разъезжающие в папомобилях и лимузинах…

А.Н. Вы живете в Израиле, в городе Акко, в основном мусульманском, как я слышал… И вообще в религиозном отношении, несмотря на государственность иудаизма, Израиль страна многоликая… Как там все это сочетается, по новостям мы слышим одно, но что в реальности?
Л.Б.
1. Самой неприемлемой, можно сказать враждебной мне песней на свете была «Мой адрес — Советский Союз», думаю, что заменив страну в строке на любую другую, авторы не заполучили бы меня в подпевалы. Один раз, да, правда, я пел, орал ее — и где, на Красной площади в многотысячеголовой толпе вечернего 7-го ноября — «Зол брэнэн не дом и не улица, зол брэнен Советский Союз». Глагол совпадает с немецким, любопытствующие могут в словарь заглянуть. В государстве Израиль я живу в том же моем «кабинете»-восьмиметровке, что был у меня в подмосковной Щербинке, позже в Подольске, и даже выйдя на кухню покурить, я ощущаю себя на чужбине, не говоря уж о дворике метров пять на семь, где за оградкой проходят порой автохтоны или всё те же советские люди, а напротив, через дорогу, свисают, как конский член, большие розово-расцветшие продолговатые плоды пальмы, а под калиткой — да вот он! — вполз хамелеон и смотрит на меня, инопланетянина, с той же многоцветно-пульсирующей приветливостью, что и я на него.
2. «Государственный иудаизм»? Если Вы имеете в виду иудаизм религиозный (а не вообще еврейство) то этот, в наиболее выраженной форме, — густая капля на фоне «общественного атеизма» или индифферентности. А уж самый наиудаистский иудаизм — он открыто антигосударственный, в самом прямом значении слова: не признает государства Израиль, обоснованности его существования, его флага и гимна, полагает себя правомочным нарушать законы, организовано вступать в уличные бои с полицией и т.д. Вот наугад пример из сегодняшних интернетных новостей:
«…главные события развернулись, как и ранее, в центре Иерусалима, где тысячи харедим атакуют полицейских (…) Кордоны полиции, усиленные конными частями и водометными машинами, сдерживают натиск (…) Столкновения между ультраортодоксами и полицией сопровождаются проклятиями в адрес охранников порядка: »Мы пережили нацистов, переживем и вас«, — кричат полицейским харедим.

А.Н. Что Вы можете сказать о литературной жизни Израиля, общаетесь ли Вы с кем-нибудь, кого цените из современных писателей вообще и израильских в частности, кому бы лично Вы присудили Нобелевскую премию, наконец?

Л.Б. Вы смутили меня концовкой вопроса, после вручения сей премии, хоть литературной, хоть «мира», некоторым личностям — она вообще перестала быть для меня мерилом таланта или совести… Но если вспомнить, чем она была, возможно, лет тридцать-сорок назад, то заслужил ее — на моей памяти — мой друг юности, двенадцать лет погубляемый в эсэсеровских тюрьмах и лагерях, и в самом страшном из них, уже при Горбачеве, умерший или задушенный Василь Стус. Из живущих сегодня в Израиле — большой идишский поэт, «ранга» Рафаэля Альберти и Эльзы Ласкер-Шюлер — Авраам Суцкевер. Впрочем, «идишскую нобелевку», как называют международную премию Ицика Мангера, он — пока она не обмельчала — уже получил. И успел еще — пока она вовсе не обмелела — из своих рук вручить ее мне, так что премного, як кажуть, судьбой насчет славы предсмертной не обижены.
Общался я, сюда в 91-м приехав, с ивритскими поэтами, наперевел им целую антологию, издать на русском у СП денег не хватило, но в прессе я много их пропечатал, есть очень хорошие поэты: Натан Зах, Рони Сомек, Ривка Мириам…
С русскоязычными — изредка по телефону и только по делу — с одним-двумя. Очень ценю прозаика Григория Кановича. В апреле  с. г. потерял любимого друга и лучшего для меня из русских поэтов 70х-80х и дальше г. г. удивительного лирика Алексея Парщикова.
Лет пятнадцать назад подружился было с немецкими поэтами, самая-самая из которых — Сара Кирш (собственно, Ингрид Хелла Ирмелинде Бернштайн), но потом они быстро все постарели…
Постарели, а кто возьми да вовсе помре, прекрасные мои румынские друзья — поэты 60-х-80-х годов…
Постарел на вид (аль от жуткого зноя скукожился) мой единственный, в общем, собеседник в этой стране — мой придворный хамелеон, этакий эккерман. Впрочем, мы-то ведь с Вами не о фауне — о религиях, литературах…

Акко, 9.8.09
Беседу вел
Антон Нечаев
Фонд имени В.П. Астафьева


Открыть файл 

Нечаев Антон
Оргкомитет конкурса