Фонд им. В. П. Астафьева
1995 год
1996 год
1998 год
1998 год
2000 год
2008 год
2008 год
2008 год
2010 год
2010 год
2013 год
2013 год
2013 год
2013 год
         

 


На главную / Слово мастера
13.12.2001

Я доживаю мамин век...

— Виктор Петрович, когда вы впервые почувствовали в себе призвание писателя?

Неосознанно — в детстве, в Игарке. Как человек долго унижаемый, я был всегда в себе не уверен и писателем себя почувствовал, пожалуй, только на высших литературных курсах, в 1961 году.

— Не жалеете, что не пришлось учиться в университете?

Жалею. Жалею, что не знаю иностранных языков, не получил настоящего образования. Я бы учился хорошо! Писателю надо обязательно знать два-три языка. Ощущение своей неполноценности, безграмотности — оно остается. Я страшно завидую молодым, которые имеют возможность учиться. Другое дело, что некоторые из них перегружены поверхностными знаниями… А мне приходится всю жизнь добирать самообразованием. Я до сих пор учусь на писателя. Я многого так и не выразил из того, что кипело, бурлило во мне…

На мою просьбу «отчитаться» о том, что им сделано за последнюю «пятилетку», Астафьев перечислил основное:

Написал три повести о войне — «Так хочется жить», «Обертон», «Веселый солдат». Эти повести исчерпали ту тему, которую я намечал развить в романе «Прокляты и убиты». Так что роман продолжать не буду. Но, пожалуй, самое важное из сделанного за эти годы — это собрание сочинений. Главное — сам все прокомментировал, теперь хоть не будут врать.

— Необходим ли опыт войны для каждого писателя?

Жизнь, проживаемая человеком, и есть его опыт. Но самый тяжелейший опыт — война. И надо постоянно напоминать о ней людям, чтобы не забывали. Надо не героическую войну показывать, а пугать — ведь война отвратительна! Самое страшное — привычка к смерти. Хотя надо постоянно приуготавливаться к смерти, но ни в коем случае нельзя привыкать к ней. А вообще, лучше и не думать, и не писать, и не говорить о смерти… Пастернак говорил Евгению Евтушенко: «Вы, молодой человек, напрасно балуетесь со словом „смерть“ — есть вещи, которых всуе касаться нельзя».

— Когда вы впервые обратились к военной тематике?

Войну я начал показывать еще в «Пастухе и пастушке». Почитай с нее я и начался как писатель, правда поздно, почти в 50 лет. Я вообще начал поздно писать — в тридцать лет. Несколько лет ходил в провинциальных писателях. С «Пастушкой» я все журналы и издательства прошел, нигде не хотели печатать. Только в «Нашем современнике» напечатали, да и то в покуцанном виде. Все говорили: «Страшно. Как можно это печатать?». Но может ли такой критерий быть в литературе?! Ведь я там ничего не выдумал. Я все помню. Память, она действительно милосердна. Обычная жизнь многое стирает. Война мне лет десять снилась. Но в подсознании-то все осталось. И когда садишься писать, ты с подсознанием выходишь как бы на связь с этим своим вторым «я». Которое и есть бессмертная душа. Оно все про тебя знает, все понимает. Ты в жизни от него прячешься, но когда садишься за стол — пишешь им, из него. Больше неоткуда.

— Виктор Петрович, где вы в наше не самое легкое время силы берете?

Прежде всего здесь «виноваты» мама, семья и природа. Недавно меня смотрел молодой доктор, какими-то аппаратами просматривал. Что ни спрашивает — все больное. Я говорю: «Селезенка-то хоть здоровая? Буду жить на селезенке!». Он говорит: «Нет. Но у вас очень большой заряд жизненных сил, на нем только и живете»… Мама моя погибла в 29 лет. Я не загадывал дальше 50 лет прожить. Думаю, что я доживаю мамин век.

— Что вы вкладываете в ваше понятие жить по-русски?

Я думаю, что если бы русские люди жили согласно своим возможностям, своему таланту, не топтали бы друг друга, — они бы и были теми самыми русскими, которых я хотел видеть.

— Кто ваши собеседники для души?

Прежде всего моя Марья (Мария Семеновна Астафьева — жена Виктора Петровича. — Прим. автора). Вот уже 55 лет живем и не устали друг от друга, все наговориться не можем. Из хороших собеседников вспоминается Ирина Александровна Антонова — директор Пушкинского музея. Любил беседовать с композитором Георгием Свиридовым. Вот если современные барахольщики, только попросишь — они сразу хватаются за гитары и трынды-брынды, то Свиридов нам ни разу не играл. Я однажды все-таки попросил его, на что он ответил: «Это надо ехать на дачу, чтобы был мой рояль, чтоб я сел, сосредоточился». Понимаете? Это еще был один урок того, как профессионал должен относиться к своей работе.
Еще меня в этом отношении поразил Хворостовский, он был у меня в деревне. На следующий день он должен был давать концерт. Что-то мы там сунулись к нему с просьбой спеть, а он, оказывается, перед концертом сутки не разговаривает, бережет голосовые связки. Это и есть профессиональное отношение к своему делу. То, чего сейчас нам так не хватает.

— Кого вы могли бы назвать своими учителями?

Прежде всего, это Игнатий Рождественский, он рожден был поэтом и меня многому научил. Позднее, в Перми — Борис Никандрович Назаровский, главный редактор книжного издательства, и Клавдия Васильевна Рождественская, секретарь местного отделения Союза писателей. Они меня опекали, поддерживали. Ну и конечно Александр Николаевич Макаров, которому я посвятил книгу «Зрячий посох».

— Кто из русских писателей вам наиболее близок?

Пушкин для меня — как воздух, которым дышишь. А Гоголь у нас до сих пор не прочитан как следует. Грядущие за нами откроют его по-настоящему. Гоголь — бездна! Вчера наткнулся у него в «Ночи перед Рождеством» на поразительную строчку, где летит Викула, а навстречу — метла «на которой, видно, только съездила, куда нужно, ведьма»… Или в «Мертвых душах» — «взлетел петух с расклеванной до мозгу головой по причине волокитства»… Это же бесовство. Тут просто руками разводишь. Такое изощренное мастерство ошеломляет. Это уникум!

— Ну а Чехов?

Слишком тихий, интеллигентный. Чехов — не мой писатель. Я люблю ярких, броских, люблю бесовщину. Чехова легко переводить, Пушкина — трудно, Лескова — еще труднее… Гоголя — почти невозможно перевести!

— Вы как-то рассказывали, что побывали на могиле Набокова?

Да, лет шесть назад, в Швейцарии, был на кладбище в Монтре, где он похоронен. Очень талантливый писатель, его «Лолиту» я читал с интересом. Но Набоков — тоже не мой писатель, чужой мне — своим эстетством, всем строем речи.

— Что вы считаете самым большим грехом?

Неблагодарность — самый тяжкий грех перед Богом. Приезжаю в Овсянку, там все цветет. Весна, солнце, трава… За каждый прожитый день надо Бога благодарить. Заболел — слава Богу. Дожил до утра — слава Богу. А уж до весны — тем более слава Богу! Это мы, поганцы, похерили мир, а сам мир не виноват, мир прекрасен. Если тебе хочется бегать со знаменем — бегай, только не вовлекай в это людей. Хочешь — читай книги, уди рыбу, шишку бей… Что проклинать-то, что власть не та? Власть такая, как ты. У Киплинга есть прекрасная строчка: «Наполни смыслом каждое мгновенье» — так и надо жить. А старость — обычное дело, чего ее бояться.

— Какой день в вашей жизни был самым счастливым?

Зимой 1939 года в Игарке я нашел на полу в кинотеатре рубль и пошел смотреть фильм «Большой вальс».

— А самый несчастливый день?

Когда умерли мои дочери…

— Довольны вы прожитыми годами?

Хорошо, что не бездельничал, много работал. Из безграмотного мужика сумел продвинуться, занял свое место в литературе. Место, которое считаю своим. Жизнь прожил не зря. У меня замечательная жена, которая не требует от меня больше, чем я есть. У меня есть мои читатели — знаю по письмам, телефонным звонкам… Кстати, из благополучной жизни литературы не рождается. А в России всегда хватало и страданий, и мук. Есть надежда, что сегодняшнее не самое легкое время одарит нас крупными писателями.

А. ПРОЗОРОВ, «ЧЕСТНОЕ СЛОВО»
Оргкомитет конкурса