Фонд им. В. П. Астафьева
1995 год
1996 год
1998 год
1998 год
2000 год
2008 год
2008 год
2008 год
2010 год
2010 год
2013 год
2013 год
2013 год
2013 год
         

 


На главную / Об Астафьеве
30.11.2005

Михаил Успенский: «Коран — это уже постмодерн»

Михаил Успенский

Пишущих в наше время прозу — огромное количество. Только на премию «Дебют», принимающую заявки от людей не старше 25 лет, двинулось 50 тысяч авторов. Кажется, что толковых читателей уже не набирается столько, сколько чего-то кропающих.

Но профессиональных писателей, живущих только с литературы, — мало, очень мало. И по сравнению с советским временем явно меньше. Кто в Красноярске? «Три человека: я, Бушков, Солнцев, — говорит Михаил Успенский. — А если считать живущих с гонораров, — то я и Бушков». Вчера профессионалу Успенскому исполнилось 55 лет. Поздравление с юбилеем — повод для разговора о литературе и ее окрестностях.

Патрик и Парамон

— Есть фраза о том, что каждый писатель пишет лишь одну книгу. Потому что описывает один мир. Есть «мир Достоевского», «мир Стругацких», есть уже «мир Успенского». А не возникало желание — написать что-то за пределами этого мира?

— Все правильно, Саша, пишется один мир. Но желание возникало. Хочется написать страшный текст, что-то вроде Стивена Кинга. Но то ли характер не позволяет, то ли: Если героя зовут Патрик — страшный текст получается. А назови героя Парамон или Никифор, и ничего уже не страшно. Вот замените в фильме «Изгоняющий дьявола» католического священника на православного батюшку, на попа. Жирного такого, пьющего, ушлого. И все, страх пропадает.

— А два романа, написанные с Андреем Лазарчуком, — это что?

— Что-то, не похожее на обоих. Сейчас улетаю на месяц к нему в Питер, дописывать третью книгу. Перед тем работали дистанционно — он у себя, я здесь. А первые две книги писали, сев вдвоем за компьютер.

— С чего начинается книга? Вот самое известное — трилогия похождений Жихаря — что было сначала?

— Ну, образ известный, есть даже такая сказка про Жихарку. Сначала возникает картинка. Описывается мальчонка в самом начале, и видишь — кем такой мальчонка может стать? Только богатырем. Называть Ильей Муромцем как-то неприлично, так возникает Жихарь.

— Одного моего знакомого в ролевой среде звали Жихаркой в честь персонажа. Очень много пил, много дрался и был при том добродушен. Вам от него привет…

— Ему тоже. Можете передать, чтобы поменьше пил, поменьше курил и больше читал.

Пока пишется

— Есть ли какие нормативы письма? Сколько Успенский должен написать в день?

— Норм нет никаких: пишу, пока пишется. Медленно, конечно, пишется, понимаю. От силы одна книга в два года — очень мало в наше время. Но лучше, когда твою книгу ждут, чем реакция «задолбал уже!». У меня к многописанию инстинктивное недоверие. Быстро писать, мне кажется, просто вредно. От русского языка и так почти ничего уже не осталось:

— Нескромный вопрос: сколько стоит ваша работа в деньгах?

— На нормальную жизнь в Красноярске хватает. С учетом того, что у меня нет машины и связанных с ней расходов, что дача под боком. Что дети мои уже взрослые, и потребности не такие уж большие. Но на жизнь в Москве этого уже не хватало бы: Самый богатый из цеха фантастов — наверное, Вася Головачев. На коттедж и «Мерседес» заработал. Но сравните его с главой банка! Короче, в Куршавель Головачева все равно не пустят.

— Я правильно понимаю, что львиная часть дохода — это переиздания?

— Правильно. Роман «Там, где нас нет», с которого начинается эпопея Жихаря, переиздается уже почти десять лет.

— С периодичностью? И каким тиражом?

— Да почти каждый год. А средний тираж моих книжек — 20-30 тысяч экземпляров. Предельная цифра — 50 тысяч. В советские времена обычный тираж был 100 тысяч, но сейчас времена другие. Хотя вряд ли читающих стало меньше. Кто раньше читал — тот и сейчас читает. Просто умерла советская привычка брать книги ради дизайна, скупать собрания сочинений и украшать красивыми обложками полки. Если сейчас посмотреть передачи про дизайн — там книжные полки вообще не обсуждаются. Нет их сейчас в богатых домах, разве что у ребенка, под учебники.

— А сколько книг дома у вас?

— Примерно две с половиной тысячи.

Книга в день

— Много читаете?

— Сейчас уже меньше. Когда служил в армии, перечитал почти всю тамошнюю библиотеку, кроме самого отъявленного занудства. А она была размером с мою. Хотя, что включать в прочитанное? Интернет, журналы — считать?

— Считать, Михаил Глебович.

— Тогда получается, что читаю примерно по книге в день. Причем не только фантастику. Самое восхитительное из недавно прочитанного — историческая книга «Золото бунта». Иногда что-то перечитываю. Вот Джека Лондона перечитывал, например.

— Тривиальный вопрос, но все-таки: какие книги повлияли сильнее всего?

— Стругацкие, наверное: Не знаю. Ранний Леонид Леонов, именно ранний — читая его, я понимал стиль. Много вообще влияло.

— Астафьев как-то мне говорил, что главное в писателе — это задница. В смысле, усидчивость. Правду говорил?

— Да, пожалуй. Только это, к сожалению, не моя добродетель. Процесс писания как таковой мне особого удовольствия не приносит. Ровное, спокойное занятие. Без отвращения, и то ладно.

— Сколько томов заняло бы полное собрание сочинений Успенского?

— Каких томов? Если типовых, как сейчас книги издаются, где-то по полмегабайта, — то 7 — 8 набралось бы. А если постараться, то и в один том уместилось бы. Помнится, была такая мода в 50-е — издавать в одном томе. Лермонтов в одном томе, Пушкин:

— Вы были в жюри последней премии имени Астафьева. Посмотрели тексты. Поругали. Что можете посоветовать молодежи?

— Отбор был на конкурс какой-то слишком добрый. Текстов много слабых. А главный совет молодым писателям — больше читать. Учиться русскому языку.

Гадов нет

— Сколько сейчас в России профессиональных писателей? Сколько авторов может прокормить себя с российского книжного рынка?

— Не знаю точно, но явно не десять тысяч, как в советские годы.

— По моим прикидкам, 200 — 300, не более.

— Ну, 200-300 — это только среди фантастов наберется и детективщиков.

— Так это и будет большая часть: Что такое, кстати, фантастика? Есть четкая грань: вот фантастика, а вот что-то другое?

— Четкой грани нет. Но подчас забавно, когда писатель-реалист ударяется во что-то фантастическое. Очень беспомощно, как правило, получается. При этом критика хвалит его за смелость, и никто не знает, что в фантастике этот ход уже полвека известен. Вот один русский реалист написал про то, как провинциальный город накрыло куполом, отрезало от мира, и чего дальше было. А у Саймака это давно было в книге «Все живое». Чтобы разбираться в жанре, надо все-таки побольше знать.

— Четкой грани нет, но сообщество фантастов существует. И неплохо существует — на общем-то фоне: Фантасты нашли какую-то нишу, учредили свои премии, у них свои издательства. С чем связана их относительная удачливость?

— Может быть, с тем, что мы долго вызревали. В советские годы большинство из нас не печатались. И у нас было время работать над текстом, пока другие, в мейнстриме, занимались подковерной борьбой, делили места в президиумах. Наши требования к другим и к себе были завышенные. И потом, когда внезапно стало можно печатать все, мы вышли на этот старт с преимуществом.

— Когда? С какого года ушли в профессионалы?

— Необходимость какой-то службы, помимо писательства, отпала у меня в 1989 году. Но сейчас от нашего сообщества, от так называемой четвертой волны фантастики, осталась небольшая кучка.

— А как же пятая, шестая и прочие волны?

— А там уже непонятно, все перемешалось. Люди, которые сейчас идут в фантастику, на качество текста практически не смотрят. Хотя человеческое качество у нас сохранилось. В отличие от «большой литературы», в среде фантастов нет явных подлецов. Есть скандалисты, пьяницы, чудаки — но гадов нет.

— Вы не раз говорили, что очень не любите постмодерн. А за что? Что это вообще такое?

— Вот не знаю, что такое постмодерн, за это и не люблю. А вообще, любую книгу, кроме самых первых, можно отнести к постмодерну. Везде можно найти какие-то элементы, игру, заимствования. Вот Библия, наверное, не постмодерн. А Коран — уже постмодерн.

— Как вам литературная среда в Красноярске?

— Стало хуже. Уехали Федотов, Кудрявцев, Лазарчук. Мне вот мешает уехать какое-то странное чувство. Хотя: если сравнивать с другими городами, с тем же Новосибирском — у нас не так уж и плохо. С писателями и культурой явно лучше у нас, а с издателями, с книгопродажей — в Новосибирске. Мне один математик объяснил, что у нас заниматься изданием книг невыгодно, вообще — чем дальше от Урала, тем безнадежнее это дело. Основные рынки сбыта — это два города, Москва и Питер. В Новосибирске еще можно что-то печатать и везти на продажу, а в Красноярске рентабельность иссякает окончательно.

Грех во благо

— Виктор Шендерович как-то звал вас на НТВ писать сценарии к «Куклам». Вы отказались. Сказав потом, что лень уберегла вас от многих плохих вещей.

— И правильно сделал. Когда Шендерович начал стебаться над умирающим Ельциным, сильно мне это не понравилось.

— От каких еще вещей уберегла лень?

— От многих. Например, от делания карьеры в советское время.

— О чем мечтали в детстве?

— У детей все изменчиво: сегодня клоуном хочет быть, завтра разбойником, и это нормально. Ребенок пяти лет, который твердо что-то решил, просто болен. Его лечить надо.

— Я, скорее, про отрочество…

— Тогда все физиками хотели стать. И я сейчас иногда жалею, что так и не получил техническое образование. Хотя, с другой стороны, я бы и там стремился чего-то достигнуть. Был бы где-то главным инженером, а производство бы вдруг остановилось, перестали платить зарплату. В писательстве удобно тем, что зависишь, главным образом, от себя.

— Хамский вопрос, но: к какому смертному греху наиболее расположены?

— Чревоугодие, скорее всего. Да и лень вообще-то: И грехи мои мещанские, и добродетели тоже.

— А какие такие добродетели — мещанские?

— Я не злой человек, но это, наверное, снова от лени. Я не интриган. И никому не тыкаю пальцем, как ему жить.

Досье «ВК»

Михаил Глебович Успенский родился в 1950 году в Барнауле. Жил в разных городах Сибири. Работал электриком, художником-оформителем, служил в армии. Закончил отделение журналистики Иркутского государственного университета. С 1977 года живет в Красноярске. Работал в заводской многотиражной газете, на краевом телевидении, в приложении к краевой газете.

Публиковаться начал с 1967 года (стихи). Рассказы стали выходить с 1978 года. В 1988 году в Красноярском книжном издательстве напечатан сборник рассказов «Дурной глаз». В 1995 году появился сборник «Там, где нас нет» (роман и две повести).

Награжден личной премией Бориса Стругацкого «Бронзовая улитка» в 1993 году за повесть «Чугунный всадник», в 1995 году премиями «Странник» — за повесть «Дорогой товарищ король» и роман «Там, где нас нет». Кроме того, этот роман получил специальный приз «Меч в камне» за лучшее произведение в жанре фэнтези и международный приз «Золотой Остап».

Далее последовали романы: «Время Оно», «Кого за смертью посылать», «Белый хрен в конопляном поле», «Невинная девушка с мешком золота». В соавторстве с Андреем Лазарчуком написаны романы «Посмотри в глаза чудовищ», «Гиперборейская чума».

Беседовал Александр Силаев
Вечерний Красноярск